Так считает политический журналист, редактор журнала «Общественное мнение» Алексей Колобродов.
— Алексей, первый вопрос традиционный для нашей рубрики: знаете ли Вы своих предков, свои «православные корни»?
— С этим сложно. Знаю, что Колобродовы — это был дворянский род в Тульской губернии. Генетически я к нему никакого отношения не имею; но знаю, что моя бабушка по папиной линии росла в деревеньке как раз в Тульской губернии. Еще был знаменитый казачий род в низовьях Дона, достаточно известен один азовский атаман по фамилии Колобродов. Так что фамилия довольно древняя, не исключаю, что корни мои где-то там. И, понятно, в любом случае, эти мои предки были православными. Что касается меня самого… Начнем с того, что с детства нас в вере не воспитывали. Мое поколение приходило в Церковь самостоятельно, и у меня в этом смысле путь совершенно не уникальный. Занимаясь дзюдо, в последних классах школы на соревнованиях я получил очень серьезную травму. Месяц провел на больничной койке. Начал читать серьезную литературу, задумываться. Потом армия, учеба. Время было перестроечное, много публикаций на эти темы — в том числе буддизм, йога. Вообще, многие в моем поколении к Православию через Восток пришли, и я не исключение. Такая вот предыстория. А крестился я в Оптиной пустыни. Мой близкий друг в летний отпуск предложил мне туда вместе «поехать и пожить». Предложение было достаточно неожиданное. Мне было 22 года, я был легок на подъем… Согласился. Первоначально меня интересовал историко-культурный аспект — Достоевский, Толстой. В Козельске же там толстовские и околотолстовские места — доски мемориальные кругом висят плюс история самого монастыря… И «Братья Карамазовы» сразу, конечно, вспомнились… Я много там общался с отцом Антонием, очень глубокий иеромонах. И с первого дня, как приехали, выполняли послушания — работали. Крестился я через неделю после приезда. Полным погружением. Помню, что Символ веры знал назубок. А в момент крещения — как у плохого первоклассника — все из головы от волнения вылетело. В монастыре мы тогда прожили что-то около двух месяцев, после этого друг в семинарию поступил… Так что я крещеный, воцерковленный в той степени, в какой сегодня таковыми являются обычные люди. Стараюсь по возможности чаще ходить в храм (из саратовских храмов больше всего мне нравится Троицкий собор, чаще там бываю). Мои дети — сын и дочь — крещены, причем в достаточно нежном детском возрасте.
— В светской прессе статьи о Церкви читаете?
— Стараюсь не пропускать. Я политический журналист, а Русская Православная Церковь сегодня — это реальная политическая сила. Православная Церковь — серьезный игрок в тех категориях, которые она сама для себя выбирает. Кроме того, влияние Православной Церкви на светскую политическую жизнь достаточно сильно — исторически в России политические процессы ориентированы на Православие и в меньшей степени на ислам и другие конфессии. Церковную тему в прессе я стал отслеживать достаточно давно — с момента, когда Православие в нашей стране стало играть все более и более активную роль — с празднования тысячелетия Руси в 1988 году.
— Ну не только, наверно, «отслеживать» — самое первое интервью Владыки Лонгина на саратовской земле в 2003 году было опубликовано именно в журнале «Общественное мнение»… Это личный интерес или просто обычное журналистское желание быть первым?
— А тут все вместе. В губернии появился новый человек, а у нас в журнале вообще установка — новую политическую либо общественную фигуру мы стараемся заполучить в наше издание одними из первых. Плюс у меня, безусловно, и личный интерес большой к «архиерейской теме». Один из моих любимых писателей — Лесков, и мне эта тема близка. По-моему, очень неплохое интервью получилось — его брала Лена Асанова.
— А сами о Церкви писали?
— Я не считаю, что в качестве журналиста могу поднимать в этой области какие-то серьезные вопросы. Наверное, все-таки необходима школа православной журналистики в том смысле, что темы, связанные с Православной Церковью, должны освещать специалисты в этой сфере. Я не имею в виду, что должен быть какой-то отбор, цензура — но должны быть журналисты, которые, что называется, «в теме», прошли определенную школу. Потому что было бы странно, если бы, скажем, военные журналисты, освещая вооруженные конфликты, не имели бы представления о той сфере, о которой пишут. То же самое — политические или экономические журналисты. А о Православии почему-то себя считает вправе писать любой. На мой взгляд, это непрофессионально. Но не должно быть и другой крайности — какой-либо обособленности, изолированности православных СМИ и православной журналистики. Любое выделение в особое гетто — это всегда несколько ущербно. Мне кажется, Православие слишком много для России значит, чтобы как-то православную журналистику отделять. Что касается меня самого… Как политический журналист о Церкви я пишу в контексте ее участия в политической жизни. Но как человека жизнь Церкви меня интересует в более широком смысле: и в журнале, и в телепрограмме мы рассказываем о жизни приходов, о строительстве и открытии храмов. Писали о Православии и молодежи. У нас были репортажи о разрушенных храмах. Недавно рассказывали о мужском монастыре в Балаковском районе. Стараемся давать объективную картину, сусальность и приукрашивание кажутся мне неуместными. В общем, писали и писать будем. Мне это интересно, и, по большому счету, от меня инициирование этих тем и идет. И, мне кажется, я умею на эту тему «подсадить» корреспондента.
— Православие редактора имеет влияние на позицию СМИ?
— Как редактор я стараюсь придерживаться объективной позиции. Но в принципе… Да, наверное, можно сказать, что, учитывая мою конфессиональную принадлежность, я в некоторой степени «ангажирован» — во всяком случае, стараюсь смотреть с позиции православного человека.
— В Вашем журнале Владыка Лонгин участвует во всех политических рейтингах, и всегда занимает верхние строчки…
— Мы всегда включаем его в опросник, предлагаемый нашим экспертам. По поводу «правомочности» такого включения у нас были споры и внутри редакции, и вне ее. Да, Церковь отделена от государства, и политика носит светский характер — эти аргументы, безусловно, имеют право на существование. Но у нас в регионе Владыка влияет на процессы, и в том числе на процессы политические. Это объективно. Важно и для Церкви, и для власти. Какой смысл прятать процесс?
— Вопрос неполитический: что в Вашем понимании есть журналистский грех?
— Серьезная тема. Даже если не с позиции православной, а с позиции общечеловеческой морали рассматривать профессию журналиста, много неприятных и неутешительных вещей можно сказать. Есть, наверное, профессии с некоторым пониженным порогом нравственности. Это — как ни парадоксально прозвучит — профессия врача, ну и журналистика тоже из этого ряда. Греховная это профессия. Потому что она неотделима от гордыни, тщеславия, честолюбия… И так далее — то есть от всего того, что христианскими добродетелями не является. Плюс вся эта сиюминутность, гонка за поверхностной сенсационностью… Вот когда писатель сидит и пишет роман, он имеет массу возможностей его улучшить и отредактировать как с точки зрения стиля, качества текста, так и с точки зрения морали и т. д. А журналист, который настроен на выдачу «продукта» с пылу с жару, такой возможности не имеет. От этого — масса ошибок, несправедливых суждений. Да что и говорить — профессия греховная, и уровень греховности в ней просто фонит. Многие коллеги, знаю, пытаются придумать некую особую журналистскую мораль — в том смысле, что журналисту в силу специфики профессии можно то, что другим нельзя. Считаю, что эти попытки — лукавство и от лукавого. Не надо ничего изобретать. Все просто — журналисту свою профессиональную деятельность надо пытаться сопоставлять с общечеловеческой. Тогда процент проблем, которые приносит профессия, наверное, будет меньше.
— Ну, практика показывает, что эта профессия может приносить очень серьезные проблемы, а профессия журналиста не просто опасна, а, что называется, опасна для жизни — случай нападения на журналиста Вадима Рогожина очередное, к сожалению, тому подтверждение…
— Еще полгода назад, в докризисное время, казалось, что эта тенденция преодолена и все проблемы решаются цивилизованным путем. Но жизнь показала, что как только эта тонюсенькая пленочка благополучия исчезает — на поверхность вылезает обычное зверство. Это очень печально… Что же касается проблем и издержек журналистской профессии в моей практике, скажем так: да, есть люди, которых я обидел несправедливо. Со многими из них потом удавалось наладить отношения. Бывает, что ситуация захватывает: политическая журналистика — это же, в принципе, не что иное, как участие в элитарных разборках, так что проблемы возникают. А куда деваться? Профессия такая! И даже не я ее выбрал, а она меня. Но то, чем я сейчас занимаюсь,— это мое. И тут меня очень укрепляет то, что если от меня кому-то достается, я стараюсь это компенсировать помощью простым людям, которые страдают от власти. И как журналист, и как редактор, и просто как человек.
— О личном участии: в начале разговора Вы рассказывали, как два месяца работали в Оптиной пустыни. А сейчас удается вспомнить молодость и что-то вот так, «руками», сделать на пользу обществу?
— Нет, давно, к сожалению, не было такой возможности. Но вот если сейчас идея с «Парком журналистов», которая, как я знаю, Саратовской епархией также поддерживается, будет реализована, постараюсь участие в закладке парка принять и своими руками дерево посадить.