Молодая литература живет по своим, понятным только ей, правилам. Отказываясь от преемственности, писатели ищут новый язык, свои способы познания и создания действительности. Это касается как прозы, так и поэзии, драматургии, критики, всех жанров. Но ценностные ориентиры для всех незыблемы ― что бы и кто бы о них ни думал. Можно либо отказаться от Истины, либо идти вслед за ней. Отказывающихся гораздо больше, но речь не о них. Стремление к Истине, к вере, поиск духовных основ в наше время ― вещи не чуждые современной русской литературе. В этой статье на примерах творчества молодых прозаиков, поэтов, критиков мне хотелось бы показать, что мир духовный в жизни людей ― это не какая-то запыленная книга, которая лежит далеко в шкафу. Интерес молодых людей, пишущих о своих сверстниках, направлен именно к жизни духовной. Многие из них находятся в самом начале пути. Но то, что они его избрали, является, безусловно, хорошим знаком. И интересной тенденцией в современной литературе. Давайте познакомимся с ними лично.
Зоберн Олег: Мой приход к вере начался с прихода к нам в гости (в квартиру на востоке Москвы, где я жил с родителями) писателя Николая Блохина. Мне было лет десять. В начале девяностых Никола и мой отец миллионными тиражами издавали святоотеческую литературу. А познакомились они в столичной клинике неврозов на Шаболовке, проще говоря, в дурдоме. И вот Никола пришел к нам ― бородатый, кагорный. Сначала я его испугался, но позже, во многом благодаря Николе, я принял Святое Крещение.
Об авторе: Олег Зоберн родился в 1980 году, в Москве. Учится в Литературном институте им. А.М. Горького. Публиковался в журналах «Новый мир», «Октябрь», «Знамя», «Дружба народов», «Нева», «Сибирские огни» (Новосибирск), «Роман-журнал XXI век», «Литературная учеба», «Север» (Карелия), «Дон» (Ростов-на-Дону), «Литературная Россия», «Кольцо "А"», «Passionate» (Нидерланды), в коллективных сборниках. Лауреат независимой литературной премии «Дебют» 2004 года в номинации «малая проза». Член Союза писателей России.
Зоберн сегодня ― один из наиболее популярных молодых прозаиков, пишущих о вере, о ее месте в жизни человека. По словам самого автора, «религия и искусство, эти два неразделимых понятия для вменяемого человека,― основа мировосприятия вообще. Поскольку все ― творчество: и воображение жизни будущего века, и архитектура храма, и ясное осознание ограниченности собственного ума».
Его герой, как правило, человек ищущий, только вставший на путь веры, не всегда понимающий суть обрядности или по-своему ее объясняющий. От этого возникают все проблемы героев. Как, например, в случае Матвея из рассказа «Несет», человека, который стремится к спасению. Он по-своему воспринял мысль о доме, который должен строить верующий человек. Матвей решает построить корабль у себя на участке земли и таким образом спастись, то есть понимает слова Писания буквально.
Слушай, вот что. Пора спасаться,― сказал он.― Нужен плавучий дом... Только сейчас понял. Я на Пасху был в зареченской церкви, а там, значит, проповедь: мол, каждый должен жить не просто так, а строить свое особенное убежище.
Хотя, как ему объяснили потом, дом нужно созидать в душе. Вспоминая слова аввы Дорофея: «Мы делаем противное: нас учат оставлять ради страха Божия иногда и те дома, которые имеем. Писание говорит здесь не о чувственных жилищах, но о доме душевном, который созидает себе человек соблюдением заповедей Божиих. Писание научает нас сим, что страх Божий побуждает душу к хранению заповедей, и посредством заповедей созидается дом душевный»[1]. Об этом же пишет и святой Афанасий: «Господь говорит: “если кто любит Меня, он соблюдает слова Мои” и “Отец Мой возлюбит его, и мы к нему придем и сотворим у него обитель” (Ин. 14, 23). Мы научаемся, следовательно, из этих слов, что через правую веру и добрые дела созидается дом души и, таким образом, Бог обитает в нас»[2]. Таким образом, основой сюжета в рассказе становится метафора о доме-убежище. С одной стороны, перед нами ― веселая история, где на чудачестве героя строится повествование, с другой ― именно это веселье становится поводом для размышлений читателя о себе, не так ли происходит порой со всеми нами?
Часто герой рассказов Зоберна ― сам рассказчик, попадающий во всевозможные, порой очень сложные ситуации, выход из которых далеко не очевиден. Сюжет бывает очень спорен, как например, в рассказе «Плавский чай». Здесь лишь два главных героя ― сам повествователь и батюшка, с которым они отправились в путь на машине. В одном придорожном кафе они встречают девушек легкого поведения, и рассказчик из чувства противоречия просит у священника денег, чтобы воспользоваться услугами одной из них. На удивление героя, тот деньги дает. И дальше перед нами ― внутренние противоречия героя, который хотел показаться тем, кем не является. Герою удается избежать своего решения молитвами спутника. Этот рассказ Зоберна может показаться неоднозначным. В нем, помимо очевидно скандального сюжета, присутствует и ненормативная лексика, но мне все же показалось важным упомянуть именно об этом рассказе. Хотя бы потому, что для многих жизненных ситуаций не было прежде языка описания в художественной литературе. Образ священника в современном мире все еще вызывает страх, как вызывает страх у человека что-то совершенно непонятное. А это говорит только о том, что жизнь человека в Церкви и за церковной оградой очень разнятся. Зоберн не раскрывает всех противоречий, происходящих в душе героя. Через описание, мелочи читатель догадывается о переживаниях как рассказчика, так и батюшки.
Батька сидит взволнованный, хмурый, но не злой, а как будто даже умиротворенный. Батькины пальцы на руле дрожат. Он так на меня и не взглянул — напряжен и отчего-то кликушески прищурился. И борода подрагивает. Долго едем молча. Батя не включает радио.
По описаниям можно догадаться о том, какие мысли и чувства испытывали герои. Финал рассказа ― преодоление, внутреннее согласие, которое достигается в этом долгом совместном молчании в машине
За деревней опять набираем скорость, опять сонно тянутся километры… И мне хочется рассказать что-нибудь батьке. Точнее, мне расхотелось молчать. Я начинаю говорить о первом, что пришло на ум,— о кукурузе.
Пример подобной передачи эмоций через элементы описания ― один из характернейших художественных приемов Зоберна. Вот как он реализуется в небольшом по объему, но переполняемом эмоциями рассказе.
Сразу к Себе
Плетеное кресло ты втащила на крышу веранды, сидишь. Ярко высвечен закатом край леса за поселком, а в саду уже темнеет. Рядом на шифер упало с нависшей ветки спелое яблоко, покатилось и застряло в желобе… Два дня он не звонит.
Проходя мимо свалки, видишь хромированную спинку от кровати и плачешь.
Это случилось, когда клубника еще не поспела, когда зеленые ягоды только начали нежно белеть...
Готические элеваторы близ станции.
Укрывание лапником роз.
Приснилось, что заболела. К лекарству прилагается мерная ложка, в острых случаях принимать по…
Чистая марля в аптечке.
Надо отказаться от грубой пищи.
Одинокая старуха из соседнего дома ― бывшая солистка оперного театра ― торгует козьим молоком. Ей скучно ― приходила к тебе, зачем-то рассказывала о космических импульсах и законе благодати.
Разрослась черная смородина, листья ее так хорошо заваривать с дешевым индийским чаем из желтой упаковки с голубыми слониками.
В половодье старый мост чуть не снесло, он совсем расшатался.
Поле из детства ― помидоры ― до горизонта. Ты рвешь их с родителями, несешь в багажник синего «Москвича».
Пастух Женька раньше давал тебе лошадь покататься, а теперь, дурак, повесился.
В сарае за домом сохнут грибы, пучки зверобоя и ромашек, а когда-то жил поросенок.
Есть в лесу замечательная вырубка. Просека, ведущая туда, заросла. Ты думаешь о дровах, о заморозках.
У забора ― кабина грузовика ― поржавела, стекол нет, дверей нет, а руль еще на месте.
Крутые глинистые берега. Земляные ступени к зеленоватой, будто зацветшей воде. Но это не цветение, это от холода.
Разглядываешь маленькую фотографию, найденную на чердаке: некто в галифе и кожанке, верхом; у стремени ― баба в косынке. Бабу жалко.
Вечером за мостом у костра ― дачники.
Думаешь о коллективе. Лес, колодец, деревянные купола. Волнительно.
Шоссе, ближний ли, дальний ли свет.
В роще. Не облетело одно деревце. Неужто они едва держатся, эти листья? Ты трясешь осинку, трясешь, как душишь, и стоишь рядом с ней, голой, на багряном коврике. Просишь: «Если пора, Господи, то забери меня к Себе, только сразу к Себе, а не куда-нибудь еще, и чтоб все было понятно».
Самолет ― в небе кривится, пухнет дымная полоса.
Назавтра обещали осадки.
Он приехал. Он пытался научить тебя английскому языку. Они все хотели научить тебя английскому языку.
Гуляли. Барский пруд, столбы телефонной линии. Пьянство и сосны в доме отдыха.
Большая картина в столовой: просторы, хоровод девиц-республик.
Ты показывала ему, как играть на бильярде. Смотрела… неумелый… грубые руки.
Следует быть ответственнее… Мышам очень хорошо в простенках, там утеплитель.
Мрачный полдень в еловых посадках. Малейший изгиб коры ― колхозная молодость дедушки ― хоть караул кричи. В хвое под ногами ты заметила розовую обертку от шоколада.
Моросит. Ты в резиновых сапогах и плаще с капюшоном идешь через карьер в магазин. Должны привезти свежий хлеб.
Но ты купила белковый торт с фруктами и кефир.
Старейший механизатор живет в коттедже из силикатного кирпича.
К весовой станции один за другим подъезжают тракторы с прицепами. На этом месте осенью сорок первого...
Из-за обоев торчит желтый краешек газеты: вести с полей… съезд... повышенные обязательства… Черничного варенья четыре банки. Картошка. И пельмени.
РТС, комбайн с одиннадцатью звездами на борту.
Промозглый рассвет. Надо поставить чайник. Время от времени вздрагивает холодильник «Саратов». Тикают дешевые китайские часики. Он рядом, спит, ровное дыхание… Едва слышный дремотный звон рождается в печи, в стенах, под полом, на чердаке и в погребе, идет из самой земли.
Ты наклоняешься к нему, осторожно поправляешь байковое одеяло и отчего-то чувствуешь вину ― одеяло ли не то, сиротское какое-то оно, клетчатое, или слишком близки друг к другу вон те, кое-как огороженные участки на склоне.
***
Андрей Нитченко: Я хотел бы иметь хотя бы часть той веры, которая составляет понятие «верующий». То есть ― верящий и исполняющий. Сейчас, боюсь, утверждение прозвучит самоуверенно. В конце концов, «каждому по делам его»... А что из своих дел я могу привести в доказательство? Надеюсь, что когда-нибудь я хотя бы смогу сказать: «Я падал, но шел».
Об авторе: Андрей Нитченко родился в 1983 году. Окончил Сыктывкарский госуниверситет, филологический факультет. Публиковался в журналах «Арион», «День и ночь», «Октябрь», региональных периодических изданиях. Лауреат российских литературных премий: имени Максимилиана Волошина (2004), Фонда памяти Ильи Тюрина (2004). Лауреат премии «Дебют» (2005) в номинации «Литература духовного поиска». Автор книги стихов «Водомер».
Ангел, снилось, за мной пришел и сказал: пора.
Ну, пора так пора, говорю, тебе видней
Он крылом меня обнял, укрыло тепло пера,
Запах чабреца, дух яблока, гул морей
В голове поплыл, и покой набежал, летим,
Несказанно легко, но проснуться хотелось мне,
Потому что весь путь я слышу как на земле
Кто-то плачет и спорит с ним
Андрей Нитченко ― первый и единственный автор, получивший известную литературную премию для молодых авторов «Дебют» в номинации «Литература духовного поиска». Больше она пока не вручалась.
Его поэзия классична, он не стремится к присущей современной поэзии изломанности языка, каким-то языковым «наворотам». Он традиционен, но в хорошем смысле ― так отличается современный джаз от старого джаза 50-х. Стремление сохранить классический ритм, форму и стиль, безусловно, сознательное. Таким образом поэт подчеркивает собственные ориентиры и тот контекст, в котором нужно воспринимать его стихи.
Псалом 22
В чем мне нуждаться, Господи? Ты ― пастух.
К пажитям злачным водишь, спокойным водам.
Правды какой искать и какой свободы?
К правде Твоей обрати и направи дух.
Жезл Твой пастушеский ― мое утешенье.
Успокоение мне ― посох Твой.
Если пути объяты смертельной тенью,
не убоюсь зла, ибо Ты со мной.
Щедрую трапезу мне даровал у недругов на виду.
Чашу благую пью ― и она полна.
Да не утрачу милость, да проведу
все мои дни в доме Господнем, все времена.
«Отказываясь», отбрасывая стилистику современной поэзии, тексты Нитченко дают повод задуматься о возможности связи современной литературы и Православия. Разрыв между светским искусством и истинами веры с каждым годом становится все больше и больше. Возможно ли найти какие-то точки совпадения или хотя бы соприкосновения? Может ли существовать сегодня литература, выражающая точку зрения православного человека и, шире, человека просто верующего? Вот что ответил на мой вопрос Андрей: «В современном искусстве (с тех пор как искусство стало секулярным), с тех пор как разделились понятия эстетического и духовного, даже «жизни» и «творчества», религиозные вопросы стали восприниматься как нечто, настолько же отстоящее от искусства, насколько искусство отстоит от политики. Ограничившись культурными вопросами, по сути ― второстепенными, относящимися к бытию, не требующему осмысления ― только регистрации, мы теряем то, что составляет нашу насущную потребность: понимания сути происходящего с миром. Если на эти, последние, «проклятые» вопросы пытается отвечать искусство, оно, с одной стороны, берет на себя чужую функцию, но с другой ― наиболее близко подходит к своей. Я до сих пор не могу представить, что произведение искусства может быть создано только с узкой целью ― расширить сферу применения приемов искусства. Абсурд. Оно ― если оно только подлинно талантливо,― расширяет не это, а наше понимание религиозных вопросов. Иногда произведение может ни словом не обмолвиться о вещах, о которых мы говорим, но приблизить зрителя или читателя к их пониманию больше, чем нарочито «духовное» произведение».
Горизонты и пространства поэзии Андрея до боли знакомы ― это уютный мир человека, где каждый предмет неслучаен. Это мир человека, далекого от городского шума. Всю поэзию характеризует одно емкое слово — «спокойствие». Она настолько уравновешенна и тиха, что хочется попасть в этот мир, где все слова звучат чуть ли не полушепотом, а пейзажи напоминают деревенские, сказочные.
В этой «тихой поэзии» нет каких-то сумасшедших эмоций и безумных страстей. Кажется, что все происходящее рассматривается автором через призму вечности, и в таком контексте безумным страстям не место. Одновременность дня сегодняшнего и далекого прошлого позволяет воспринимать эпизоды из давней истории как произошедшее совсем недавно. С одной стороны ― простор для иронии («Неостановимо — / много лет назад — / некто шел по Риму, / торопясь в сенат»), с другой ― душевный простор.
Имена поэтов, возникающих в его текстах, тоже отсылают нас к прошлому. Здесь тоже нет ничего, точнее, никого случайного: Пушкин, Лермонтов, Державин, Достоевский… Классика, золотой век… Пытаясь вернуться в прошлое, Нитченко не изобретает чего-то нового. Чтобы говорить на одном языке с классиками, надо говорить на их языке. Подобный подход ― один из способов связать современность с прошлым, настоящее с утраченным.
Помнишь девочку? Ту, что кольцо
На площадке — играли в футбол —
Обронила? Десяток мальцов
Ворошили листву. Не нашел
Ни один из нас. Может, и там
Ничего не терялось тогда,
Но и все же — работа ногам,
Пища зренью… Пришли холода,
Пал снежок, и никто не узнал,
Было что-нибудь, или она
Спохватилась не там. Подобрал
Кто-то после? Никто. Тишина.
Мы ли Бога забыли? Да нет.
Мы всю жизнь проискали Его,
Как колечко в листве, как предмет,
В мире спрятанный лучше всего:
Близко, Господи мой, горячо?
Как найти — не открыл, не сказал.
И невидимый — был за плечом.
И не найденный нами — спасал.
***
Екатерина Канайкина: В веру ходить особо далеко не надо было. Дедушка фронтовик, советский разведчик, с орденом Красного Знамени на полке и крестом на груди каждый вечер клал поклоны перед иконами (Благовещение и Казанская, кажется).
Спрашиваю:
― Деда, а что ты делаешь?
― Боженьке молюсь. Прошу, чтобы ты спала хорошо.
― А Боженька, Он Кто?
Вот так и начиналась вера.
Об авторе: Екатерина Канайкина родилась в 1982 году, поэт, прозаик. Живет в Саранске. Окончила МГУ им. Н.П. Огарева, факультет физики и химии. Аспирант на философском факультете. Участница форума молодых писателей России, Приволжского форума молодых писателей. Публиковалась в журнале «Дружба народов», коллективных сборниках молодых писателей, лауреат «Илья-премии».
Екатерина Канайкина сочетает в себе множество талантов: она и поэт, и прозаик, и неплохой химик, и почти кандидат наук по философии, и член общественного православного совета по канонизации при главе Республики Мордовия. Не так ли много для одной хрупкой девушки?
Ее поэзия насквозь сюжетна, в противовес паутинкам смысла, сотканным Нитченко. Это чаще всего небольшая зарисовка, ситуация, проблема. Канайкина смотрит на эту ситуацию с разных сторон, иногда печально подводя итог, иногда с иронией. Порой предельные точки соотносятся, и совмещение иронии с глубокой грустью придает тексту особую силу звучания.
Круговорот семей в народе
Привычная картина: он ― пьет, она ― болеет.
У них уже два сына. Он ― бьет, она ― жалеет.
Заначка в кухне где-то: она ― кладет, он ― тратит.
Он ― бос, она ― раздета. Им все равно не хватит.
У младшего ― две двойки. Она ― молчит, он ― лупит.
Каркас железной койки она ― продаст, он ― купит.
У старшего ― подруга. Он ― рад, она ― не очень.
Родит им скоро внука подруга, между прочим.
Она ― «Женить!». Он ― против. Но победили жены,
И молодых встречали он ― так, она ― с иконой.
Теперь семья у сына. Все сам теперь умеет.
Привычная картина: он ― пьет, она ― болеет.
Кажется, Канайкина ― одна из героинь собственной поэзии, окулист с большими стеклами, сквозь которые может разглядеть все, даже то, на что большинство из нас привыкло не обращать внимания.
В ее повести «Русские женщины Ницше» одна из героинь обращается в письме к Фридриху Ницше, отрицавшему существование Бога: «Зачем вы Его свергали, если уж вправду верили, что Его не было никогда?! Как можно отрицать то, чего нет? Правильно, никак. Потому и думаю я, что вы искренне верили, да и сейчас еще верите, в то, что Он есть. Даже более верите, чем раньше, а потому спастись можете». Повесть, построенная в виде писем, рассказывает о судьбе Н. Рукавишниковой, якобы родившей дочь от Ф. Ницше. В письмах читатель узнает о том, как изменились судьбы так называемой дочери Ницше и мужа Рукавишниковой после того, как они узнали об этом. Но этот сюжет не является главным в произведении. Важнее всего для Канайкиной становится проблема спасения и возможность спасения для человека. Именно ей посвящено первое письмо девочки Елизаветы «с этого света» Фридриху Ницше «на тот свет», когда, поверив в то, что Ницше действительно приходится ей отцом, она придумывает способ его спасения из того места, где он находится. Но письмо остается неотправленным:
Много, много еще хотела написать вам, милый мой дядечка Федечка. Вот только знаю заранее, что письмо мое вам не дойдет, потому что адрес неверный. Вы не на том свете. Вернее было бы написать «во тьму внешнюю. Там, где плач и скрежет зубов». Но рука не поднялась, милый мой дядя Феденька. Вдруг в Наумбурге, или Лейпциге, или в маленькой деревушке Реккен вы успели сделать то маленькое дело, которое потом спасает душу, несмотря на тяжесть обвинений, ибо Милосерден Судия. Вдруг дойдет до вас мое послание или его вам перешлют… В крайнем случае отправят мне обратно, не читая. На это можно надеяться совершенно, ибо Там — не врут.
Предельная серьезность, порой на грани, несмотря на попытки шутить даже в самых сложных ситуациях ― одна из характерных черт как поэзии, так и прозы Канайкиной. Она пишет о том, что, на первый взгляд, не может быть предметом поэзии,― чудовищности абортов, нелепости чревоугодия, о гражданском бессилии… Темы удивительные, совсем не женские. И философия эта проста и понятна, вот как она формулирует ее сама.
Бог ― Творец, человек ― образ и подобие Божие. Две посылки. И вывод ― способность к творчеству в человеке от Бога. Формальная логика. Но человек свободен, он может грешить и грешит. И при этом портится весь: и мышление изменяется, и способность к познанию уже не та, и патологии всяческие: физические, нравственные, духовные налицо. А сломанным карандашом, извините, и черного квадрата не нарисуешь, не говоря уже об иконе.
Обладая очень четкими и точно формулируемыми позициями по многим спорным для современного общества вопросам морали и личности человека, она не стесняется их высказывать в своем творчестве. Во весь голос, так, как оно того требует.
Я взвесилась: легче на несколько граммов,
Чем было вчера. Ночью снилось кадило.
Оно мне кричало: «Не бей меня, мама!»,
Вчера я убила. Ребенка убила.
Сегодня давленье. Почти умираю.
Последний отгул. Завтра вновь на работу.
Теперь я свободна. Вот только не знаю:
Вчера я убила кого ― или что-то?
Прошло анонимно. Наркоз ― подороже.
Без боли для тела, но с болью для духа.
Теперь и сама я на «кто» ― не похожа.
Вчера ― молодая, сегодня ― старуха…
И деньги какие-то мне предлагали
За клетки зародыша. Я бы кормила
До школы бы грудью. Теперь же ― едва ли.
Убила ребенка. Ребенка убила.
***
Василина Орлова: Мне кажется, нужно просто больше доверять своему голосу, а Бог тебя не обманет. Сам только не обманись. Искусство может быть названо богообщением в той мере, в какой богообщением может быть названа любая форма «собеседования» с Богом, в том числе богоборчество. Безусловно, искусство ― часть разговора с Богом, но есть и другие формы, помимо искусства. Более сокровенные.
Об авторе: Василина Орлова родилась в 1979 году в селе Дунай Приморского края. Окончила философский факультет МГУ им. М.В. Ломоносова. Проза, эссе, очерки, статьи публиковались в «Литературной газете», «Независимой газете» («Ex-libris-НГ», «НГ-Религии»), в журналах «Дружба народов», «Новый мир», «Москва», «Топос» и других изданиях. Автор сайта «Православие.ру». Член союза писателей России. Автор книг «Вчера» (2003), «Стать женщиной не позднее понедельника» (2005), «В оправдание воды» (2005), «Пустыня» (2006).
Кажется, что Василине удалось охватить все литературные жанры. Ей завидуют многие, ведь мало кому удается работать в таком плотном графике и так же продуктивно. Начав с медитативно-бунинской очерковой прозы первой книги, попытавшись сломить противоречие между массовой литературой и серьезной прозой во втором романе, в третьем она возвращается к повествованию о Москве, большом городе, утраченном детстве, страхе одиночества и оставленности. «Пустыня» ― последний на сегодняшний день роман Орловой, вошедший в длинный список премии «Национальный бестселлер», книга о пустыне человеческой жизни. Несмотря на крупный жанр, она тяготеет к бессюжетной прозе, очеркам, заметкам. Два фактически сборника разножанровых текстов «Вчера» и «В оправдание воды» ― типичное тому подтверждение. То же можно сказать и о «Пустыне», несмотря на то, что она названа романом. Присущего роману сюжета в нем нет, Роман Сенчин [3] одним из первых отметил эту особенность.
Состояние оставленности, пустоты в толпе людей ― тема, к которой Орлова обращается в более ранних своих стихах, прозе и к которой возвращается в последнем романе, делая ее ключевой метафорой взаимоотношений между людьми и пребывания в мире, как в пустыне. Человек воцерковленный назвал бы это состояние богооставленностью. Герои Орловой ― люди невоцерковленные, но они живут в пространстве современной культуры. А культура очень четко усвоила посылы Ницше, о котором упоминалось выше. Таковы герои «Пустыни». Об этом же говорила Орлова в ответе на мой вопрос о связи современной культуры и Церкви:
Мне представляется, интерес у современного человека к вере довольно значительный, но это интерес как к чему-то далекому, что не имеет к нему прямого отношения ― сродни любопытству к жизни экзотического племени, сродни музейной любознательности. С другой стороны, наш современник (мы сами) часто готовы поверить всему, любой нелепице: гороскопу, абсурдной примете, сну. Тут сказывается наша феноменальная необразованность в вопросах, связанных с религией. Более-менее точное представление о том, что сейчас происходит в мире, невозможно составить, вытесняя религиоведческую проблематику на периферию сознания. Культура в нашей стране на протяжении веков была связана с Церковью, но Церковь ― это не только культура, не только набор неких художественных ценностей, в котором произросла наша цивилизация. Сегодня Церковь ― хранительница церковнославянского языка, первоосновы всего, всех наших представлений. А кроме того ― и прежде всего ― живая вера.
Будучи журналистом, Орлова освещает деятельность Всемирного Русского Народного Собора, события, связанные с жизнью Церкви, является автором сайта «Православие.ру», где публикуются ее статьи об Н. Лескове, романе О. Николаевой «Мене, текел, фарес», И. Золотусском. Противоречие между художественной практикой и журналистскими трудами у Орловой ― типичный пример современности. Как объясняет эту ситуацию сама Василина?
Надо заметить, что не так уж и много, вопреки мнению многих верующих людей, «религиозной образности в современной художественной литературе». Большая часть этой литературы, и вполне высококачественной, «кондиционной» литературы ― не только не задается вопросами веры, но и вообще как будто не имеет представления о существовании религии в мире. Как говорит литературный критик и политолог Людмила Лаврова, «в них нет неба». Есть, конечно, и обратные примеры. Но, парадоксальным образом, «правильные» произведения зачастую выполнены не на таком высоком уровне мастерства. Тут есть какое-то противоречие. Вкусная отрава не так иногда бывает вредна, как благонамеренный сироп. Впрочем, в поисках разрешения религиозных вопросов человек едва ли обратится к современной литературе ― в особенности художественной.
Да и вообще в современной литературе более интересными представляются ее мемуарные, дневниковые, очерковые пласты ― «Дневники» протоиерея Александра Шмемана, «Рассказы» архимандрита Павла (Груздева), записки «Между небом и Львами» отца Александра Шантаева.
Слова Орловой очень точно характеризуют ситуацию, сложившуюся в современной литературе. Но, несмотря на это, попытки преодоления подобной данности совершают сами же авторы. В том числе ― и она.
С цитатами из Феофана Затворника
Блокнот на пружинках,
А сам он, Затворник, где же?
В парках бродить заросших по дивным вторникам,
По воскресеньям ― реже.
Надо прочесть ещё Иоанна Лествичника.
Может считаться законом
Всё, что от Бога.
Больше, чем сказано, нам и сказать-то нечего.
Разве ещё немного.
Как Златоуст изрек, мы всегда лепечем.
Но детским лепетом Бог говорит с тобой.
Больше, чем сказано, нам и сказать-то –
Нечем.
Разве что жизнью самой…
[1] Преподобный авва Дорофей. Душеполезные поучения. Поучение 14.
[2] Цит. по: Архимандрит Киприан (Керн). Антропология св. Григория Паламы.
[3] Сенчин Роман — писатель, критик, обозреватель «Литературной России».