Новый фильм режиссера Кирилла Серебренникова, о котором довольно много говорят, даже несмотря на то, что он не вышел (да и вряд ли выйдет) на широкий экран, можно назвать сколь ожидаемым, столь и неожиданным. Да, эту картину ждали, как очередную ленту талантливого, несмотря на обилие критики, режиссера, — и не ждали. После «Острова» Павла Лунгина казалось, что ничего лучше — о вере — у нас в стране снять уже невозможно. Оказалось, что это не так. Можно — по-другому.
Смотреть и увидеть
О чем фильм «Юрьев день»? Отвечая на этот вопрос, нельзя не пересказать сюжет хотя бы вкратце.
Знаменитая оперная певица Любовь Малышева (актриса — Ксения Раппопорт) вместе с сыном Андреем приезжает в родной городок, расположенный где-то в непосредственной близости от Суздаля — судя по архитектуре и погоде. Вскоре Любови предстоит переезд за границу, поэтому она решила показать отпрыску то место, где провела детство. Сыну вся эта затея не кажется вдохновляющей, да и отношения с матерью у него не особо складываются. В конце концов, Андрей исчезает — словно растворяется в бедном захолустье. Любовь, в тщетных попытках найти сына, обращается в местную милицию, знакомится с аборигенами и… остается в городке насовсем. Она ищет сына всюду — в православном монастыре, в палате для зеков-туберкулезников — и не находит. Однако она обретает любовь и сострадание. Пустота в ее душе, осязаемая, словно вода, заполняется светом, который невозможно потрогать рукой. И этот свет делает очевидным прежде невидимое: как луч солнца высвечивает дым, пар, растворяющийся в воздухе.
По большому счету, сюжет в «Юрьевом дне» — это всего лишь внешняя линия, которая скрепляет собой то, что появляется в кадре и становится значимым. В этом смысле картина — поэтична, образна, к ней невозможно подходить с той же меркой, которой мы меряем исключительно фабульные ленты о любви, например, где не видно (да это и не очень важно) то, что у героя за душой, где актер показывает все чувства сразу мимикой, с помощью средств простых и действенных. Кто-то называет «Юрьев день» «другим» кино, причисляет его к арт-хаусному искусству. В общем-то, если не бросаться терминами, то можно сделать один вывод: картина Кирилла Серебренникова относится к разряду фильмов, над которым надо думать. Человек, совсем не знакомый по какой-то причине с библейской историей, заметит только первый смысловой пласт истории оперной певицы Любы, потерявшей сына в северном русском городке. Тот, кто все-таки уловит что-то еще в видеоряде, проникнет глубже.
Потерять все и найти себя
Вечная тема отношений матери и сына становится основой, на которой строится фильм. Андрей и его мать не понимают друг друга. Когда это началось, мы не знаем. Может быть, тогда, когда умер муж Любови, может быть, когда ее карьера пошла в гору и на сына перестало хватать времени? Мы видим их вместе в начале картины: на машине они едут по заснеженной дороге, оба недовольные друг другом. Потом пространство расширяется: музей древнерусского зодчества, белые улицы нищего городка. Андрей словно пытается примирить себя с какой-то неправдой, исходящей от матери: она кажется чересчур инородной на колокольне старинного собора, в провинциальном магазинчике, где продают китайские кроссовки, резиновые сапоги и телогрейки. Люди обходят ее стороной, когда она пытается спросить, как называется речка в родном городе — забыла… Ни Андрей, ни зритель не верят Любови, когда она театрально восклицает с колокольни: «Русь моя!..». Она не чувствует правды — задуматься об этом заставляет ее только внезапно исчезнувший сын.
В поисках Андрея Любовь, словно сестра Орфея, спускается на самое дно городка, в котором когда-то родилась. Почти в ад. Милиция, куда она обращается с заявлением, придорожное шоферское кафе с чадом и матом — здесь все равнодушны к беде странно, по-столичному, одетой дамочки. Только кассир из музея, добрая женщина, живущая просто, даже убого, зовет Любовь к себе: переночевать, обогреться. Да еще местный оперуполномоченный по кличке Серый (актер Сергей Сосновский) как-то помогает — не из добрых чувств: московская певица напоминает ему бедовую девку Люську, с которой он был знаком когда-то. В провинциальном аду, с его пьяницами, самогоном, краской для волос цвета «интимный сурик», вечным безденежьем и бездорожьем, Любовь начинает узнавать правду.
Певица, которую ждут за границей, срывает свой прекрасный голос, когда от невысказанной боли поет, поет, поет, как сумасшедшая. Через какое-то время она слышит себя в записи — по телевизору: кто-то распахнул окно в вестибюле общежития. «Господи, услыши Мя…»,— поет женщина на экране. Женщина, которая слушает, видит горящую в мусорном баке ель. Ель догорает, окно закрывают, музыка обрывается. Но остается Неопалимая Купина, куст, который горит и не сгорает, как материнская любовь, как что-то большое, что зреет в душе.
Поиски приводят Любовь в монастырь — туда несколько дней назад поступил послушником москвич по имени Андрей. И уже, казалось бы, узнав своего сына, она понимает, что ошиблась. В монастырской приемной настоятеля она сидит грустно, не понимая, что происходит вокруг нее: какая-то суета, подсчет свечей, смешной батюшка, все время рассуждающий о качестве строительных материалов, от которого и сама Любовь, и зритель ждут, что он сейчас освободится и утешит, поможет. Вместо этого священник уточняет, правда ли она — оперная знаменитость, не споет ли она в храме? Сорванным голосом она отвечает ему, в глазах ее — обреченность. Уже собираясь уходить, она вдруг застывает у «подопытного» паникадила, висящего пока на уровне груди: кто-то включает свет, оно вспыхивает ярким светом, в котором словно растворяется печаль, становится радостью. И не видно ничего, кроме изумленных и преображенных глаз матери, которые будто бы увидели чудо.
Палата в туберкулезном диспансере для заключенных меньше всего напоминает больницу. Но не найдя сына и там, Любовь нанимается сюда уборщицей, носит голодным зекам еду, которую те вырывают у нее из рук, словно обезумевшие звери. И внезапно обнаруживает избитого в драке молодого заключенного, тоже по имени Андрей (к нему-то она и приходила сюда в первый раз): окровавленного, порезанного, несчастного и никому не нужного, кроме нее. Она моет его раны, и зритель видит удар от ножа: справа, под ребрами. Натурализм, крупный план дают мгновенную ассоциацию — наверное, так обмывали тело Того, Кого распяли на Голгофе.
Точка отсчета веры
Конечно, меня можно упрекнуть в излишней прямолинейности выводов — может быть, это будет справедливо. Дело в том, что все образы, которые рождаются от просмотра фильма, напоминают перевертыши. Елка сгорела — ее выбросили после Нового года, свет от паникадила — это всего-навсего свет, а раненый зек — только падший, трусливый человек, получивший за что-то по закону «око за око». Но ведь у каждого в жизни случается свой Юрьев день, день перемен — и он непохож ни чей другой. Непохож и похож — правдой происходящего…
На сайтах, посвященных кино, в графе «Жанр» фильм «Юрьев день» чаще всего называют драмой, и прибавляют иногда: «семейная». Но картина скорее напоминает притчу. Притчу о том, что рождает незримую нить нашей жизни — о вере. Веру эту трудно определить однозначно: есть она, нет, какая она — сильная или нет, ортодоксальная или какая-то иная. Вера эта находится вне какой-либо формы. Пока вне формы — для героини фильма «Юрьев день»: повествование оканчивается прекрасным многоточием. Пока — для режиссера Кирилла Серебренникова: недаром он все же снял «Юрьев день» именно так, как снял. Пока — но сначала так, наверное, и должно быть. Даже ребенок в утробе матери зарождается из маленькой клеточки, совсем невидимой точки. Кстати сказать, у меня появилось сомнение в том, что сын Любови Малышевой существовал на самом деле — что-то дает право говорить так. Пропавший Андрей, который вроде бы есть, но с другой стороны, его и нет — это еще один образ веры, которая есть, но ее не видно. Образ веры, которую ищут.
Библейские мотивы и образы, которые всплывают на экране в совершенно невообразимом, на первый взгляд, виде, дают понимание того, что и в нашей жизни может случиться свой разговор с Богом, совершиться своя Жертва. Главное — захотеть этого так, как захотела успешная оперная певица с говорящим именем Любовь…
Правда и правдоподобие
Удивительно, но кто-то из зрителей фильма «Юрьев день», включившихся в обсуждение на кинофорумах, не увидел в нем притчи. Так бывает — спор о жанрах начался с того момента, как их определил Аристотель. Однако перепутать «чернуху» на социальные темы и что-то более талантливое и глубокое невозможно. Даже если режиссер и автор сценария (сценарий для картины, кстати сказать, написал Юрий Арабов) не очень хорошо знакомы с жизнью российской глубинки.
Именно в несоответствии реалиям нашей действительности упрекали Кирилла Серебренникова некоторые зрители, которые пришли на премьерный показ «Юрьева дня» в саратовском Доме кино. Перед собравшимися выступил и Сергей Сосновский, актер, начавшийся и состоявшийся как актер в наших городских театрах. Он пытался убедить недовольных неправдоподобием (в провинции нет такой убогости, люди не так себя ведут, все не так бедно, грязно и серо), что это не момент спора о фильме.
Для кого-то «Юрьев день» — это повод поразмышлять о нашей повседневной действительности, об «ужасах» провинции, а для кого-то — момент истины. Те, кто посмотрят картину или уже ее посмотрел, вряд ли придут к какому-то единому выводу по поводу увиденного — но этого и не нужно. Ведь любой человек, который будет говорить о своей вере, расскажет о чем-то своем.
Вместо точки
Долго и много можно рассуждать о «Юрьевом дне», прежде всего, о том, почему он снят именно так, а не иначе. На этот вопрос, как мне кажется, есть только один ответ: Кирилл Серебрянников сказал то, что хотел сказать. Показал правду. Американская поэтесса Эмили Дикинсон вот что написала однажды о способе подачи (и о нем тоже), который использовал режиссер:
Всю правду скажи — но скажи ее — вкось.
На подступах сделай круг.
Слишком жгуч внезапной Истины луч.
Восход к ней слишком крут.
Как детей примиряет с молнией
Объяснений долгая цепь —
Так Правда должна поражать не вдруг —
Или каждый будет слеп![1]
[1] Перевод В. Марковой.