Апологетические заметки VIII*
Многие люди — церковные и нецерковные, верующие и атеисты (втайне я сам был молящимся атеистом) — молятся. Люди молятся о самых разных вещах — о спасении перед лицом смерти или об избавлении от финансовых трудностей; о примирении враждующих, выздоровлении больных родственников или успешной сдаче экзаменов. Иногда люди молятся, благодаря за что-то хорошее — например, за прекрасный вид из окна; чаще— прося помощи в минуту беды или опасности. Иногда люди молятся готовыми молитвами, которые есть в молитвословах; иногда — своими словами; иногда — в Церкви, принародно, иногда — прячась и стыдясь, как политрук в фильме “Они сражались за Родину”. Но за любой молитвой стоит хотя бы смутная вера в то, что есть Тот, Кто её услышит. Молитва предполагает определённое представление о Том, к Кому взывают.
Господи! к Тебе взываю: поспеши ко мне, внемли голосу моления моего, когда взываю к Тебе (Пс 140:1).
Это кто-то личностный — не безличная сила или энергия, не что-то, а именно Кто-то, к Кому обращаются на “Ты”: “Ты, Господи”. Это Тот, Кто обладает всеведением — Он знает, что я взываю к Нему. Это Тот, Кто обладает всемогуществом — у Него есть власть над обстоятельствами моей жизни, Он может помочь мне. Это Тот, Кто будет добр ко мне — иначе мне бессмысленно взывать к Нему.
Разумеется, не все разделяют эту веру. Атеизм говорит, что ничего сверхъестественного не существует, и молитва есть крик, обращённый в пустоту. Как пишет Альбер Камю в своём “Эссе об абсурде”: “Человек изгнан навек, ибо лишён и памяти об утраченном отечестве, и надежды на Землю обетованную <...> Он стоит на коленях перед пустотой, с руками, протянутыми к молчащим небесам, за которыми, как это ему известно, ничего нет”.
Молитва — это росток надежды, пробивающийся через асфальт; человек верит — или хотя бы смутно надеется — на то, что ледяной холод безбожия — это просто морок, наваждение, что небеса не пусты. Молитва — знак надежды, дерзновенной и переходящей всякие границы. Надежда не только ищет помощи Бога в каких-то земных обстоятельствах; она приходит к вере в то, что Бог приготовил для нас что-то очень, очень хорошее. В надежде есть ожидание чуда — мы даже не всегда можем понять, какого, но чувствуем его как далёкую, едва различимую мелодию или едва уловимый аромат — что-то, разлитое в воздухе, предчувствие, “трепет перед вратами Рая”, как сказал преподобный Исаак Сирин. Произойдёт что-то такое, о чём мы не смели мечтать, и мы возрадуемся, и радости нашей никто не отнимет у нас.
Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их. И корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому. И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи. Не будут делать зла и вреда на всей святой горе Моей, ибо земля будет наполнена ведением Господа, как воды наполняют море (Ис 11:6–9).
Это чем-то напоминает переживание ребёнка в ожидании новогодней ночи (когда я был ребёнком, Рождество не праздновали, но Новый Год сохранял какой-то рождественский отсвет). Конечно, ребёнок ждёт подарков; но дело тут не только в подарках — в ощущении того, что в обыденную жизнь сейчас войдут Чудо и Тайна и всё переменится. Первое января может быть очень грустным не потому, что ребёнок недоволен подарками, а именно потому, что это переживание приближающегося чуда ушло.
Иногда люди — не дети, взрослые — совершают самоубийство после праздников, потому, что они ожидали какого-то чуда, каких-то перемен — и ничего не произошло. Они не могут — даже физически — этого пережить. У людей есть глубокая потребность в надежде — независимо от того, верят они в Бога или нет. Есть просто потому, что мы, человеческие существа, чувствуем, что созданы для чего-то очень хорошего.
Люди могут подавлять это чувство — в частности, из-за того, что жизнь обычно не оправдывает их ожиданий. У популярного когда-то певца Юрия Лозы есть песня, которая хорошо передаёт то, как утраченная надежда переходит в мечтательность:
Многое не повторится, многое будет не так.
Вот и мне стало за тридцать, самое время мечтать
О далеких мирах, о волшебных дарах,
Что когда-нибудь под ноги мне упадут.
О бескрайних морях, об открытых дверях,
За которыми верят, и любят, и ждут меня.
Человек прекрасно понимает, что никаких даров ему не упадет, и ни за какими дверями его не ждут — он ищет утешения в мечтах, которые, как он понимает, так и не осуществятся. Ничего особенно хорошего — настолько хорошего, чтобы это отвечало нашему внутреннему ожиданию — уже не случится, остаётся, так сказать, есть, что дают.
И вот, молясь, мы поворачиваемся навстречу надежде; мы решаем поверить тому голосу, который говорит, что мы предназначены для чего-то гораздо лучшего, чем мы можем себе представить. Нам действительно уготованы Дары, перед нами действительно открыта Дверь, нас действительно любят и ждут. Это та надежда, о которой говорит Финрод в книге Дж.Толкина “Речи Финрода и Андрет”:
—Что такое надежда? Когда ждёшь чего-то хорошего, и знаешь, что оно может не сбыться, но может и сбыться, ибо есть основания тому? Нет у нас такой надежды. Есть две надежды, — ответил Финрод. — То, что зовут “надеждой” люди, мы называем “амдир”, “взгляд вперёд” (букв. ‘взгляд вверх’). Но есть ещё другая надежда, её основания — глубже. “Эстэль”, “вера”, зовём мы её. Никакие события в Мире не могут поколебать её, ибо она зиждется не на опыте, но на нашем естестве и изначальном бытии. Ибо если мы воистину Эрухини, Дети Единого, Он не позволит лишить Себя Своего достояния — не позволит ни Врагу, ни даже нам самим. Вот первооснова эстэль, и мы не теряем её даже в предвидении Конца: что все Его замыслы неизменно ведут к радости Его детей.
Эта надежда не является чем-то самоочевидным, и мы наверняка столкнемся с массой возражений, изнутри и снаружи — не самообман ли всё это? Не отличаемся ли мы от героя песни Юрия Лозы — в худшую сторону — только тем, что не отдаём себе отчета в том, что за нашими мечтами и надеждами ничего нет?
Не является ли чувство того, что мы предназначены для счастья, и счастья гораздо большего, чем может дать весь этот мир, иллюзией, каким-то сбоем человеческой психики, галлюцинацией?
Конечно, дальше мы можем говорить о том, что делает выбор в пользу надежды разумным и обоснованным — о свидетельстве Писания, свидетельстве опыта Церкви и свидетельстве природы— но сейчас важно отметить, что он в любом случае не перестаёт быть выбором — никто не может сделать его за нас самих. Одни утверждают надежду, а другие её отрицают — и вам решать, чью сторону вы примете.
В надежде есть призыв и ответ — призыв, когда некий опыт, внутреннее переживание указывает вам на то, что вам уготовано, и ответ — когда вы принимаете этот опыт и решаете держаться того, на что он указывает, даже тогда, когда само ощущение надежды вас оставит.
В этом отношении надежда активна, даже воинственна; человек выбирает надеяться, он присягает известной стороне, становится под определённое знамя. Надежда — это как стяг, поднятый посреди битвы, как боевой клич, который выкрикивают в лицо смерти. Я приведу пример из сказки К.С.Льюиса “Серебряное кресло”. Герои оказываются во власти колдуньи, правительницы подземного мира. Она пытается заставить их забыть о надземном мире и поверить, что подземье — единственная реальность. Один из героев, Лужехмур (в другом переводе — Квакль) ступает босыми ногами в горящий камин и, когда одуряющие чары спадают от резкой боли[1], говорит:
“...Допустим, мы и впрямь увидели во сне или придумали деревья, траву, солнце, луну, и звёзды, и даже самого Аслана. Допустим. В таком случае вынужден заявить, что наши придуманные вещи куда важнее настоящих. Предположим, что эта мрачная дыра — ваше королевство — и есть единственный мир. В таком случае он поразительно жалкий! Смешно. И если подумать, выходит очень забавно. Мы, может быть, и дети, затеявшие игру, но, выходит, мы, играя, придумали мир, который по всем статьям лучше вашего, настоящего. И потому я за этот придуманный мир. Я на стороне Аслана, даже если настоящего Аслана не существует. Я буду стараться жить, как нарниец, даже если не существует никакой Нарнии. Так что спасибо за ужин, но если эти двое джентльменов и юная леди готовы, то мы немедленно покидаем ваш двор и побредём через тьму в поисках Надземья. Этому мы и посвятим свою жизнь. И даже если она будет не очень долгой, то потеря невелика, если мир — такое скучное место, каким вы его описали”.
Человек, который говорит Надеюсь на Господа, надеется душа моя; на слово Его уповаю (Пс 129:5) принимает решение и твердо его держится — особенно когда это нелегко. Пророк говорит: Хотя бы не расцвела смоковница и не было плода на виноградных лозах, и маслина изменила, и нива не дала пищи, хотя бы не стало овец в загоне и рогатого скота в стойлах, — но и тогда я буду радоваться о Господе и веселиться о Боге спасения моего (Авв 3:17,18).
Итак, молитва ведёт к надежде — Бог уготовал нам что-то невыразимо прекрасное; мы принимаем решение поверить этому и жить, исходя из этого.
*Продолжение. Начало см. №№ 1(42), 2(43), 3(44) за 2005 г., 1(45), 2(46), 3(47) за 2006 г., 1(48) за 2007 г.
[1]Точнее, он босыми ногами затаптывает горящие в камине волшебные снадобья, и их одурманивающий запах вытесняется запахом горящей плоти, ужасным, но реальным. — Ред.