Банно-прачечный день на Семеновом хуторе. Просто пушкинский пейзаж — бабушка Маргарита у разбитого рыбацкого корыта. Роль последнего исполняет детская жестяная ванна, лежит себе у самого берега Волги. Бабушка Маргарита сидит на скамеечке, опустив ноги в холодную воду. «Мы с самого детства на лодку, и фить на острова!» — «пушкинская героиня» на разбитое корыто своей жизни нисколько не жалуется, чем-то похожа на подростка, во все глаза глядящего на мир. «Для меня, если обижу кого, КАТАСТРОФА!» — выговаривает она нараспев.
Чуть поодаль моя надутая Василиска… Поистине, когда ты грустишь — думаешь исключительно о себе. Думаешь до ломоты в мозгу, а все о чем-то пустом, и ничто живое не радует. А что о себе, великом, надумаешь, окромя грусти? Вот несмеяна наша и не радуется, в то время как в Волге плещется весь крестоходный наш отряд. Обсыхающие певчие распеваются перед вечерней службой «на клиросе», то бишь камушках-голышах у кромки воды. Берег, на котором загораем мы с Верусей, застелен полотнищами ее пеленок, ползунков, слюнявчиков, а также юбками, штанами, майками нашей бригады. Впечатление, что обстирали весь отряд! Вспоминаю, как апостолам говорил Христос: «Не берите …двух одежд». Загромождается жизнь, увы, зряшной суетой — даже там, где открывается небо. Прямо с горизонта. Спуск — по лестнице, которой уже точно век, которую так и хочется назвать лествицей.
Бывают тихие дни — как веяние тихого ветра, как обретение подлинной сути, когда даруется безмятежное состояние, которое ничем не испортишь. Самому — такого не достичь. Такое состояние только даруется. Вроде бы шли все в мыле — а усталости как не бывало. Это Господь касается сердца своей благодатью!
Накатило меня этой теплой волной после приобщения Святых Таин. Сопричастницей иду километр за километром, несу спящую Верочку на руках и благоговею перед тайной жизни. Она в шорохе трав и пряности запахов луговых цветов, в трели птиц и жужжании насекомых. Сегодня я не злюсь даже на овода, который жалит в плечо. Вспоминаю апостольское: «дано мне жало в плоть». Просто иду и улыбаюсь.
В машине, куда мы с Верой садимся, на этот раз восседает самое излюбленное мое общество — семилетний Мишенька и Любашка годом старше. Как же с ними интересно! Мишка рад новому собеседнику: ему уже все, кто может, затыкают рот. А поговорить он горазд. Так горазд, что в интервью телевизионщикам нажаловался: устал, дескать, а мамка говорит иди. Дома из мамки он привык веревки вить. А тут не получается. Дисциплина на глазах меняет его, готового перевернуть все нормы и правила.
«Мам, я не могу больше! Я в машину!» — «Так вышли же только, Мишенька?!» — «Мам, я в поле тогда останусь, меня волки съедят!» — шантажирует Мишенька.
Я симулянта и шантажиста спрашиваю, что ж ему так не нравится-то. Вон как хохотал пять минут назад в «газели». Водитель пригрозил высадить.
«Мне все нравится, — говорит Мишенька. — Только соскучился по арбузовому мороженому! Вот придем — объемся».
«Я за Егорку молюсь, — на вопрос, зачем пошел в крестный ход, отвечает Мишенька. — Егорку машина сбила насмерть».
Любашка более терпелива. Но и ей больше нравится ехать, нежели идти. У нее стажа крестоходного аж три года. Идет с родителями и братьями. Младших сменят в Балаково старшие. В семье шестеро детей.
У Верочки сегодня щечки зардели от солнышка, и Ольга тут же принесла мне сырую картошку, как опробованное в походах верное средство. Трешь сырую картофелину, смазываешь соком, а вернее кашицей, либо пораненное место, либо ожог — и ни следа.
Вечернее богослужение. Оставив «все житейские попечения», все, кому Христос пронизал душу, собираются возблагодарить Господа за то, что Он дает по Своей благости. Не поворачивается язык даже просить ни о чем сегодня. Только благодарить. За чудо жизни, вот оно — посапывает рядом. За все Слава тебе, Господи!
Крутой маршрут во славу Господа!
«Над землей бушуют травы, облака плывут как павы...» — напеваю мысленно на привалах, раскинув руки и повалившись в разноцветье. Никогда такого ковра пестрого не видели на шиханском полигоне. Обычно трава выжжена от зноя и жары, а в этом году — сказочный рай! Мои глаза устремлены в синюю даль неба, рядом спящая дочурка в сумке-коляске. Несут ее крестоходцы по очереди. Желающих хоть отбавляй. Сегодня наши идут по крутым горам, где только нога человека и ступала. Машина тут не проедет. Мы добираемся своим ходом на подмосковном нашем «муравье китайском», так прозвали машину Михаила, в объезд. Детишек повезла «газелька». Мужественные наши, самые отчаянные бабушки все-таки поковыляли сами. Все повторяют: «Во славу Господа!».
В Рыбном, где разбит в воскресенье вечером наш лагерь, живописный вид открывается на Волгу. А народ все прибывает, к нам традиционно добавляются новые крестоходные семьи перед Вольском. Крестный ход здесь обычно проходит по селу. Со своим разряженным ноутбуком в поисках электричества выступаю в роли миссионера. Бабушка в беленьком платочке на скамеечке у чистенького домика — сама доброта. Сразу накрывает стол. «Да мы с трапезы только!» — отказываюсь, как можно любезней. Бабушка Шура нянчит малышку, я стучу по клавишам. Между делом беседуем. «А ты давно в Бога-то веришь?» — спрашивает, как бы боясь обидеть вопросом, бабушка Шура. «Мне прабабушка, видать, гены передала, она у нас тот еще была богомолец, пешком в храм ходила за сорок километров», — отвечаю. «А мне 12 лет было, когда мы с подружкой ночевали в одном доме и увидели книжицу — там все про Бога. Читали тайком, у нас на ту пору храм в селе уже в клуб переделали, гонения были на богомольцев. Из книжицы мы ничего не поняли, но я выучила молитовку, помню ее до сих пор».
Вот ведь как странно, какими неизведанными тропами, путями приходит в душу Господь и поселяется там, и царствует, несмотря на внешние безобразия и безалаберность нашу, отсутствие всяческого прилежания к духовной жизни! «Во славу Божию!» — прощаясь, говорит мне бабушка Шура. Россия наша держится беленькими платочками!
«Спасибо, сестрички!» — говоришь поварам-девчатам на кухне. «Во славу Божию!» — отвечают. «Спасибо, сестрица!» — говоришь медичке нашей Тамаре за перебинтованные ноги свои, все в зеленке. «Во славу Божию!» — отвечает. «Спасибо за холодный квас!» — вечером говорим на трапезе. На бочках с квасом большими буквами выведено: «Пожертвование директора пивоваренного завода Александра Круглова». Что ж, во славу Божию, раб Божий Александр!