Когда меня спрашивают, в честь какого святого Дионисия я назван, я всегда прихожу в замешательство. Дело в том, что назван я вопреки благочестивой христианской традиции не в честь святого, а в честь героя войны 1812 года, партизана и поэта Дениса Васильевича Давыдова. А произошло это так. Шел далекий 1979 год. Наступил декабрь, падал мокрый снег с порывами пронизывающего ветра. В такую непогоду мне пришла пора появиться на свет. Отец мой в те дни слег с простудой и решил скоротать время болезни за чтением какой-нибудь интересной книги. В руки ему как раз и попал увесистый том, в котором повествовалось о партизанских подвигах Дениса Васильевича. Мой отец – советский инженер и сам отставной офицер – был так впечатлен личностью Давыдова, что твердо решил, если родится сын – назвать его Денисом. Я вырос совсем непохожим на своего славного тезку. Давыдов был поэтом, а у меня никогда не получалось писать стихи, Денис Васильевич был совсем небольшого роста (из-за чего, кстати, страшно комплексовал), мне же всего четыре сантиметра не хватает до метра девяносто, он был военным, я стал священником.
Мне всегда было интересно побольше узнать об этом удивительном человеке. Давыдов, конечно, не был святым, однако у него есть чему поучиться.
В отчем доме
Полковник наш рожден был хватом:
Слуга царю, отец солдатам...
(М.Ю. Лермонтов «Бородино»)
Денис родился в Москве в семье бригадира Василия Денисовича Давыдова, служившего под началом А.В. Суворова. Вскоре семья переехала в Малороссию, где и прошло детство Дениса. Мальчик вырос среди солдат, военный лагерь стал ему родным домом. «С семилетнего возраста моего я жил под солдатскою палаткой, при отце моем, командовавшем тогда Полтавским легкоконным полком… - напишет он впоследствии. -Забавы детства моего состояли в метании ружьем и в маршировке, а верх блаженства - в езде на казачьей лошади…» Денис держался в седле как влитой, отлично стрелял. Всеобщий любимец, он получал уроки сабельного боя от опытных казаков, которые считались в этом деле непревзойденными мастерами. Искусство рукопашного боя в казачьих семьях передавалось от отца сыну и держалось в секрете, но маленькому Денису никто не мог отказать, когда он просил показать какой-нибудь секретный прием. Сильный и ловкий, он страшно переживал из-за своей невзрачной внешности – маленького роста и носа «пуговкой».
Там же, в Малороссии, судьба подарила Денису удивительную встречу. Великий Суворов однажды прибыл в полк, которым командовал Давыдов-старший. Занятый учениями, Суворов проезжал мимо того место, где в числе прочих зевак расположился Денис со своим братом. Адъютант сказал Александру Васильевичу, что эти два мальчугана – сыновья командира полка Давыдова. "Где они? где они?" - спросил он и, увидя нас, поворотил в нашу сторону, подскакал к нам и остановился, - вспоминал Денис Васильевич. - Мы подошли к нему ближе. Поздоровавшись с нами, он спросил у отца моего наши имена; подозвав нас к себе еще ближе, благословил нас весьма важно, протянул каждому из нас свою руку, которую мы поцеловали, и спросил меня: "Любишь ли ты солдат, друг мой?" Смелый и пылкий ребенок, я со всем порывом детского восторга мгновенно отвечал ему: "Я люблю графа Суворова; в нем все - и солдаты, и победа, и слава". - "О, Бог помилуй, какой удалой! - сказал он. - Это будет военный человек; я не умру, а он уже три сражения выиграет! А этот (указав на моего брата) пойдет по гражданской службе". И с этим словом вдруг поворотил лошадь, ударил ее нагайкою и поскакал к своей палатке.
Суворов в сем случае не был пророком: брат мой весь свой век служил в военной службе и служил с честью, что доказывают восемь полученных ран, - все, кроме двух, от холодного оружия, - ран, издалека не получаемых; а я не командовал ни армиями, ни даже отдельными корпусами; следовательно, не выигрывал и не мог выигрывать сражений. При всем том слова великого человека имели что-то магическое: когда, спустя семь лет, подошло для обоих нас время службы и отцу моему предложили записать нас в Иностранную коллегию, то я, полный слов героя, не хотел другого поприща, кроме военного; брат мой, озадаченный, может быть, его предсказанием, покорился своей судьбе и, прежде чем поступил в военное звание, около году служил в Московском архиве иностранных дел юнкером.»
Денис был влюблен в гений Суворова. Многие его заветы усвоил и впоследствии применил на войне. Например, стремительные переходы не раз спасали жизнь его маленькому партизанскому отряду, а отчаянные рукопашные схватки даровали победу даже там, где она казалась невозможной. «Пуля – дура, штык – молодец», - любил повторять Давыдов слова великого полководца, готовясь к очередному дерзкому налету на вдвое больший французский отряд.
Нос князя Багратиона
Да, были люди в наше время,
Не то, что нынешнее племя:
Богатыри — не вы!
(М.Ю. Лермонтов «Бородино»)
В 1801 году Денис отправился поступать в гвардейский кавалергардский полк. Дежурный офицер, осмотрев с головы до ног кандидата, едва мог сдержать смех: ну и гвардеец, мало того, что остальным будет едва ли по плечо, так еще нос – совсем не орлиный. В гвардию брали писаных красавцев, рослых и широкоплечих. В общем, Денис получил отказ. Но не тот был человек Давыдов, чтобы сдаться без боя. Он сдружился с гвардейцами, и своим добрым и веселым нравом завоевал расположение многих офицеров. Ему составили протекцию и, забыв ради такого славного малого все требования к внешности, зачислили в гвардию. В полку Денис начал писать свои первые увидевшие свет стихи и вскоре росчерком собственного пера изменил всю свою жизнь. Давыдов не ожидал, что сатирическое стихотворение, написанное в адрес его императорского величества и предназначенное для чтения в узком кругу друзей, станет известным начальству. Стихотворение бросало тень на благонадежность всего гвардейского полка, и юного поэта перевели в гусары. Так гвардейцев наказывали только за очень серьезные проступки, например, воровства или трусость в бою. В общем, это был позор. Однако Денис не расстроился, среди гусар он пришелся ко двору. Беззаботная жизнь продолжалась до начала войны 1812 года. Гвардейцы ушли на фронт, а гусары сидели без дела - в боевых действиях они не участвовали. Молодого гусара Давыдова, главное стремление которого было служить любимому Отечеству, это страшно огорчало. Друзья-кавалергарды слали письма с мест боевых действий, Денис сидел в тылу. Наконец, одна влиятельная особа похлопотала за Дениса и его назначили адъютантом к князю Багратиону. Узнав об этом, Давыдов готов был провалиться сквозь землю от досады. Одно из шутливых стихотворений юного поэта было как раз адресовано Багратиону, вернее – …размеру его носа. Ничего не оставалось делать, как идти к князю с повинной. Выслушав признание своего нового адъютанта о том, что он и есть тот самый Давыдов, который в своем стихотворении высмеивает его нос, Багратион улыбнулся. А когда Давыдов добавил, что сделал это он из-за зависти, так как у него самого носа почти нет, князь и вовсе был завоеван обаянием молодого офицера. С той поры, когда Багратиону докладывали, что французы на носу, он весело спрашивал: «На чьем носу? Если на моем, то мы еще успеем отведать десерта. А если на Денисовом, то пора седлать коней.»
Партизаны
Забил заряд я в пушку туго
И думал: угощу я друга!
Постой-ка, брат мусью!
(М.Ю. Лермонтов «Бородино»)
Место адъютанта было почетно, служить при стремени князя Багратиона желал бы не один молодой офицер, но Давыдову хотелось подвигов. Несмотря на то, что князь любил сам следить за ходом боя и бывать в самых жарких его участках, Денису хотелось настоящего дела, хотелось послужить любимому Отечеству всеми своими талантами. И избрал он для этого наиболее опасную и непочетную стезю – место командира партизанского отряда. Кутузов, узнав о таком желании молодого офицера, согласился дать лишь 50 гусар и 150 казаков – это была капля в море, такой маленький отряд был практически не способен ни к каким более-менее серьезным действиям, когда в тылу у французов даже шайки мародеров часто превышали его по численности. Но Давыдову оставалось довольствоваться этим. Знакомые офицеры посмеивались над Денисом, - дескать, поэт, что с него взять, службы не знает, просидел в адъютантах, а сейчас на рожон полез, сам погибнет и людей погубит. Друзья смотрели на Давыдова с сожалением, - действовать в лесу среди неприятельских армий и впрямь было крайне опасно. Наград и чинов в партизанах не выслужишь, а вот сгинуть под французскими саблями можно запросто.
Подполковнику Давыдову, наконец, дали 50 гусар и всего 80 казаков вместо обещанных 150. Отряд в 130 человек, вытянувшись по лесной дороге, двинулся по направлению к Смоленску. Первым делом Денис Васильевич решился заручиться поддержкой у местного населения и пополнить свой отряд мужиками. Но народ был так напуган и доведен войной до такой степени недоверия, что каждая деревня встречала отряд Давыдова ополчением.
«В каждом селении ворота были заперты; при них стояли стар и млад с вилами, кольями, топорами и некоторые из них с огнестрельным оружием, - вспоминал Денис Васильевич. - К каждому селению один из нас принужден был подъезжать и говорить жителям, что мы русские, что мы пришли на помощь к ним и на защиту Православныя Церкви. Часто ответом нам был выстрел или пущенный с размаха топор, от ударов коих судьба спасла нас. Мы могли бы обходить селения; но я хотел распространить слух, что войска возвращаются, утвердить поселян в намерении защищаться и склонить их к немедленному извещению нас о приближении к ним неприятеля, почему с каждым селением продолжались переговоры до вступления в улицу. Там сцена переменялась; едва сомнение уступало место уверенности, что мы русские, как хлеб, пиво, пироги подносимы были солдатам. Сколько раз я спрашивал жителей по заключении между нами мира: "Отчего вы полагали нас французами?" Каждый раз отвечали они мне: "Да вишь, родимый (показывая на гусарский мой ментик), это, бают, на их одежу схожо". - "Да разве я не русским языком говорю?" - "Да ведь у них всякого сбора люди!" Тогда я на опыте узнал, что в Народной войне должно не только говорить языком черни, но приноравливаться к ней и в обычаях и в одежде. Я надел мужичий кафтан, стал отпускать бороду, вместо ордена св. Анны повесил образ св. Николая и заговорил с ними языком народным.»
Но это было лишь начало трудностей. С таким маленьким отрядом было почти невозможно отбить у французов транспорт с провиантом, так как прикрытие его чаще всего было значительно многочисленнее. Тут и пригодилось Давыдову суворовское искусство побеждать. Стремительный натиск, яростная рукопашная схватка даровала победу над превосходящими силами противника. Несколько первых налетов походили на какие-то безумные авантюры. Горсть казаков и гусар неслась на вдвое больший французский отряд, стреляя на скоку и тут же вырывая из ножен сабли. Короткая рукопашная схватка, французы, обескураженные таким стремительным натиском, бросали оружие и сдавались в плен. «Пуля – дура, штык – молодец», - повторял Давыдов слова генералиссимуса.
Отряд Давыдова постепенно пополнялся новыми силами из местных жителей и из разбитых русских частей. Французы ненавидели партизан, неоднократно посылались крупные силы, чтобы уничтожить Давыдова, но молодой подполковник твердо усвоил еще один завет великого Суворова – не седи на месте, перемещайся стремительно, будь там, где тебя не ждут. Ночевки без костров были для отряда обычным делом, хотя в промозглую осеннюю погоду казаки ворчали, что из-за опасений командира нельзя даже просушить одежду. Денис Васильевич сам проверял часовых – еще один урок Суворова, в армии которого сон на посту считался одним из самых тяжких преступлений. Подобные меры позволяли уцелеть маленькому отряду Давыдова в окружении многотысячных французских армий.
Через несколько месяцев после первого боя фамилия Давыдова была у всех на устах. О подвигах молодого подполковника услышала и русская и французская армии. Поэт вдруг оказался прекрасным воином.
Партизаны громили транспорты с провиантом и боеприпасами на всем протяжении большой Смоленской дороги, так что укрыться от них стало вовсе невозможно. Примечательно, что Давыдов был страшен для французов только тогда, когда они держали в руках оружие, но если противник сдавался в плен, Денис Васильевич проявлял к ним настоящее христианское милосердие. Он не пролил напрасно ни одной капли крови.
Семьянин
Вот затрещали барабаны —
И отступили бусурманы.
Тогда считать мы стали раны,
Товарищей считать.
(М.Ю. Лермонтов «Бородино»)
Юный Давыдов часто влюблялся. Но из-за своей невзрачной внешности обычно не находил взаимности. Денис по этому поводу страшно расстраивался и искал утешения в стихах. Наконец, уже после войны, известный поэт и герой, он влюбился в генеральскую дочь Софью Чиркову, и в 1819 году они обвенчались. Софья оказалась хорошей женой. В семье один за другим начали появляться дети (всего их родилось девять). В свете этих обстоятельств у Дениса Васильевича начало пропадать всякое желание тянуть военную лямку. В звании генерал-лейтенанта он ушел на покой и поселился в деревне, в имении жены, где получил возможность посвящать все свое время литературным трудам.
В поэзии Давыдов действовал, как и на войне, отчаянно, наскоком. До конца своих дней он оставался русским солдатом с душою поэта или поэтом с сердцем русского солдата. Это отважное сердце остановилось, когда поэту шел 55-й год. Денис Васильевич Давыдов умер в своем деревенском имении от апоплексического удара (инсульта) и был погребен в Москве, не кладбище Новодевичьего монастыря.