Я панически боюсь собак. Стоит только представить, что какая-нибудь из них подойдет ко мне, чтобы по своему обыкновению просто обнюхать, меня бросает в жар и я теряю самообладание. Завидев собаку, обхожу ее за километр (преувеличение незначительно). По морде определяю, злой пес или нет, как у некоторых людей мы угадываем то же по лицу. Я панически боюсь собак, и в момент этого страха почти ненавижу их мучительной животной ненавистью.
В нашем городе развелось бродячих собак огромное количество. Они плодятся, сбиваются в стаи и живут совершенно вольготно, кормятся на мясных и рыбных рынках, около продуктовых магазинов и на мусорках, борются за лидерство и за территорию, время от времени поднимая шумный многоголосный лай.
Старое кладбище — место довольно скудное для пропитания, поэтому собачьих стай здесь не наблюдается. Однако некоторое количество беспризорных четвероногих периодически имеет счастье вспомнить о дружбе с человеком и насытиться ее жалкими плодами из рук сторожа или работника похоронного бюро. Мне как-то пришлось проходить через такое кладбище. Был ранний час солнечного сентябрьского утра с его неповторимой тишиной. Я шла не торопясь, оттягивала момент, когда дорога свернет к мастерской, где изготавливали надгробные памятники и кресты. Оставалось всего несколько метров до поворота, как вдруг мне навстречу выскочила белая гладкошерстная собака. В эту самую секунду сердце шарахнуло кровь по венам с утроенной силой. Но уже в следующее мгновение мой испуг сменился недоумением и жалостью. Голова собаки была целиком втиснута в металлический зеленый бидон с отвалившимся днищем. Пес не обратил на меня никакого внимания: он бежал, мотал головой, желая сбросить непонятный предмет, и время от времени удивленно тявкал. Увиденное я попыталась объяснить для себя тем, что собака, желая, вероятно, достать что-то внутри прогнившего бидона, просунула морду сквозь узкое отверстие и застряла. Размышляя так, я успела миновать поворот и потеряла бедное животное из виду. Возле мастерской стояли несколько рабочих, они курили, что-то шумно обсуждали. Мужчины не боятся собак. Они смекалистые и сильные. Глупая псина наверняка притащится сюда, подумалось мне, и рабочие наконец высвободят ее из ненавистной ловушки.
На следующий день мой путь снова пролегал через старое кладбище. Одна его сторона от центральной дороги поднималась в гору и была заставлена крестами и надгробиями гуще, чем противоположная. Редкие могилы содержались в порядке — сквозь покой и тишину погоста проросло забвение. Оно прочно сплело ветви деревьев и кустарников, недвижно лежало прошлогодней листвой меж могильных плит, отдавало в осеннем воздухе сухим дымом и земляной сыростью. Ничего больше не могли рассказать эти старые надгробия о людях, что здесь когда-то легли и теперь уже истлели, снова стали землей. Об их жизни и судьбе, об их замыслах, стремлениях, об их боли, радости, успехах и поражениях, о дурных и добрых делах, о том подлинном и неповторимом чуде, которое они собой являли… Так грустно размышляла я по дороге.
Вдруг из кустов выбежала вчерашняя собака… Внутри у меня все оборвалось: на ней по-прежнему был бидон. Она уже не мотала головой и не тявкала. «Да что же никто не снимет его??!» — будто со стороны услышала я свой крик. Предчувствие, что сейчас пойму нечто ужасное, медленно вползло в душу… Собака перебежала дорогу и скрылась между могилами. Я быстро пошла за ней, но дворнягу не было видно — только плиты, покосившиеся кресты, почерневшие ограды, облезлые скамейки, замшелые поросшие бугорки земли, сплетшиеся густой сетью деревья и кустарники. Изо всех сил напрягая зрение, я разглядела наконец теплое дышащее туловище, неестественно завершающееся зеленым бидоном, из глубины которого смотрели угольки глаз. «Собачка-аа!!!» — расплакалась я по-детски… Не решалась подойти к ней — боялась спугнуть, звала. Не помню, как снова упустила ее из виду. Она, кажется, просто поднялась и ушла. «Может, у нее на голове какая-то рана, и ей таким образом помогают, чтобы она не расчесывала, чтобы дать возможность этой ране зажить?» — билась в голове глупая надежда. «Но бидон!!!... Господи, неужели… это кто-то… неужели!!! Ведь так она не сможет ни есть, ни пить!.. Господи!..» — ужас догадки сковал. Я не могла пошевелиться и только чувствовала, что сейчас со мной случится истерика. Снова стала звать собаку, желая поскорее снять железяку с ее головы: «Собачка, где ты?! Ну, где ты?! Не бойся, иди, я сниму... Ну, ты где?!». Остановилась возле лестницы, ведущей к верхним рядам могил. У одной из плит опять увидела белое туловище собаки. Черные глаза смотрели на меня из бидона недоверчиво. Я очень хотела помочь, но опасалась, что, освободившись, собака укусит меня в ответ на свою боль и ту обиду, которую ей кто-то нанес. Все не решалась подойти, но приманивала рукой, звала, как читала заклятье, многократно повторяя одно и то же, чтобы не закричать от нараставшего в душе ужаса: «Ну, иди сюда, не бойся, я сниму. Иди, я сниму. Не бойся, ну же, иди! Собачка, иди, иди сюда». Но собака не двигалась с места — она смотрела на меня пристально, без злобы и без надежды…
Неподалеку раздался гулкий разгневанный лай. Я вздрогнула и оглянулась. По дороге от кладбищенских ворот двигался автомобиль, а возле него бежал пес, с остервенением бросаясь на колеса. Морда у пса была свирепая. Стало страшно. Я решила не терять время и подняться вверх по лестнице к той, своей собачке. Но уже не увидела ее, однако обнаружила рядом другого пса огромных размеров. Он подошел и сел у подножия лестницы, вероятно, в ту самую секунду, когда я оглянулась на лай. Внутри все похолодело. Пес сидел близко-близко, но смотрел мимо меня. Не дожидаясь, когда наши взгляды встретятся, я отшатнулась и быстро пошла к воротам.
Выходя с территории кладбища, замедлила шаг и разрыдалась в голос. Перед глазами стояло белое туловище с зеленым бидоном вместо головы и черные глаза-уголечки. Надо было помочь, надо было бежать в мастерскую, позвать рабочих, надо же было что-то придумать!!! Но разве она подпустит?! Она боится! А если это кто-то из них ее так обидел? Ведь есть же человек, который это сделал… Ведь он где-то ходит, ест, пьет, смеется, пожимает дружески протянутую руку, он, может быть, что-то напевает в дУше, целует своих детей при встрече и перед сном. Но он это сделал!.. А я не помогла — растерялась? Поленилась? Значит, я с ним заодно?!
Два дня ходила больная. И тогда что-то такое поняла про людей, что нельзя назвать, но можно только воспринять целиком, впустить в себя могильным холодом цепенящего ужаса, а потом пытаться не вспоминать. Но все старания будут тщетны. Это «что-то» неумолимо прорастет в сердце, теряя даже форму мысли и самый образ свой, растворится в пространстве памяти. Но по временам будет воскресать остро и болезненно, заставляя снова и снова заглядывать в те глаза, которые всего несколько секунд недоверчиво смотрели на меня — без злобы и без надежды.