25 февраля вышла в эфир новая телепрограмма из цикла «Беседы с Архипастырем», подготовленная телестудией Саратовской митрополии.
Вед.: С понедельника по пятницу за каждым храмовым богослужением в Великий пост верующие читают молитву Ефрема Сирина. О ее значении мы говорим сегодня с Митрополитом Саратовским и Вольским Лонгином. Владыка, могла бы я попросить Вас прочесть эту замечательную молитву?
Митрополит Лонгин: Да, пожалуйста. Это действительно молитва, которая в будние дни Великого поста и в воскресный вечер на службе всегда читается по нескольку раз и является своего рода кульминацией великопостного богослужения.
«Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми. Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему. Ей, Господи, Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков. Аминь».
Эта древняя молитва принадлежит преподобному Ефрему Сирину — церковному гимнографу, богослову IV века — золотого века святоотеческой письменности. Как можно понять из именования, он был сирийцем, писал свои произведения на арамейском языке, хотя практически сразу они были переведены на греческий язык и стали настолько известными и популярными по всем христианском мире, что до сегодняшнего дня они и издаются, и читаются. У нас ведь немного авторов IV века, чьи тексты стали «народными», известными каждому, по крайней мере, очень многим людям, которые живут литургической жизнью. Преподобный Ефрем Сирин относится к их числу.
У него очень много замечательных толкований на Священное Писание Ветхого и Нового Завета, множество богословских сочинений, которые и сегодня читаются на одном дыхании. Его труды неоднократно издавались в русском переводе, начиная с 1848 года, когда впервые они были переведены на современный русский литературный язык, а на церковнославянском существует множество сборников великопостного чтения. Ведь не только молитва Ефрема Сирина употреблялась во время Великого поста, но и во время богослужения по Уставу полагалось читать его толкования на Священное Писание. Даже была такая поговорка про Великий пост: «Пришли редька да хрен, да книга Ефрем». «Книга Ефрем» — это и есть книга поучений преподобного Ефрема Сирина, которые читались во время Великого поста и в храмах, и в монастырях, и на службе, и во время трапезы.
Вед.: Владыка, а почему именно эта молитва читается в такое особое время, как пост?
Митрополит Лонгин: Она в очень сжатом, кратком виде заключает в себе очень глубокий смысл. До некоторой степени это икона молитвы вообще, потому что она охватывает весь круг жизни человека: в ней человек просит обо всем, о чем можно и нужно просить Бога. Кстати, по церковному Уставу ее полагается читать не только Великим постом, но и в другие посты; в домашнем, что называется, келейном молитвенном правиле ее можно читать хоть каждый день. Недаром так много внимания ей всегда уделяли и такие люди, которые были не очень близки к Церкви, как, скажем, Александр Сергеевич Пушкин.
Вед.: Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв;
Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста <…>
Владыко дней моих! дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви,
И целомудрия мне в сердце оживи».
Митрополит Лонгин: Действительно, это одно из самых лучших стихотворных переложений молитв. Как мне кажется, по звучанию оно проигрывает церковнославянскому тексту, до некоторой степени опрощает его, хотя и делает более понятным, но и сама молитва понятна даже на церковнославянском языке.
Давайте мы ее разберем. Начинается она словами: «Господи и Владыко живота моего…»,— то есть Владыка жизни моей. Это начало — исповедание Господа своим Владыкой. Это исповедание веры. Мы тем самым обращаемся к Богу, как бы свидетельствуя перед Ним, что мы не просто верим в Него, но мы признаем Его Властелином нашей жизни. То есть это выражение покорности воле Божией.
«Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми», — мы просим Бога, чтобы Он избавил нас от очень привязчивых страстей, грехов, тех, которые, наверное, живут в сердце каждого человека.
Праздность — это такое чувство, когда человеку не к чему стремиться, нечем занять себя — в хорошем, основном смысле этого слова, не просто в повседневном; состояние, когда человек не может реализовать себя. Это болезнь, которая сегодня «заражает» все большее и большее количество людей, потому что многие сегодня не могут и не хотят ничего делать. У них нет смысла в жизни, нет каких-то стимулов. Вы знаете, бывает так, что даже просто работать человек не хочет, ему предлагают деньги, а он говорит: «Не хочу». А если говорить в более глубоком смысле, то человек не хочет реализовать себя. Потому что ведь каждый из нас пришел в этот мир по воле Божией, и у Бога есть план относительно каждого человека — нас с вами, любого человека, который родился в мир. А человек вот не хочет — и все. Бог не может силой спасти человека, если тот не хочет спасения. Бог не может силой заставить человека реализовать все то, что Господь в него вложил. Вот почему праздность — начало всех грехов, она и поставлена на первое место. Причем эта праздность может сочетаться с необыкновенно кипучей деятельностью. Знаете, человек может быть праздным душевно, но при этом может бегать, суетиться, что называется, минуты спокойно не сидеть на одном месте и так всю жизнь пробегать, как белка в колесе, и при этом остаться по-настоящему праздным, потому что ничто глубокое, ничто серьезное его не занимает.
Вед.: Никакой работы внутренней нет.
Митрополит Лонгин: Совершенно верно. Уныние — мы говорили подробно о нем в предыдущей беседе. Уныние основано на праздности; очень способствует возникновению уныния гордость. Уныние — это то расслабление, которое охватывает человека, если он решил, что никакого смысла в жизни, в какой-то деятельности, активности нет и быть не может. Человек унывающий — это человек, который отчаялся в своем положении.
Любоначалие. Хоть слово и славянское, но современному человеку оно понятно: это желание начальствовать, всегда быть первым, занимать какое-то место, причем порой незаслуженно. И чем менее оно заслуженно, тем больше его хочется занять. Любоначалие — это то, что портит и отравляет все отношения и в обществе, и в семье. Почему люди расходятся? Из любоначалия, потому что каждый хочет быть главным. Муж хочет главенствовать в семье и жена хочет главенствовать, договориться они не могут, поэтому, помучив друг друга какое-то время, они расходятся. Что происходит вокруг нас — в общественной жизни, в политике? Бывает, что люди, которым ни по каким параметрам не нужно находиться во власти, не нужно к ней стремиться,— стремятся и достигают ее. Результат, к сожалению, чаще всего, бывает плачевный. И вот таким образом каждая страсть действует на нескольких уровнях. Она действует в сердце отдельного человека, на уровне семейного круга, близких людей, и она действует на уровне общества, страны, мира.
Ну, и одна из страстей, которая просто уничтожает человека как личность,— это, конечно, празднословие. Празднословие как привычка ко лжи. Помните: «иной лжет мыслью, другой лжет словом, а иной лжет самою жизнью своею» (авва Дорофей). Вот празднословие — это привычка лгать всей своей жизнью, постоянно говорить, поучать других, как правило, тому, чего сам человек не испытал, не делал и не сможет. У преподобного Антония Великого есть удивительные слова: «Величайшее безобразие из всех безобразий — учить других тому, чего сам никогда не делал». Они тоже относятся к празднословию, потому что мы чаще всего пытаемся как-то свысока учить окружающих нас людей, говорим то, что не имеет основания.
В молитве Ефрема Сирина, после того, как мы исповедовали Христа Господом, мы просим, чтобы Господь избавил нас от этих грехов и вместо них помог бы нам приобрести противоположные им добродетели. Мы много говорим о том, что человек должен бороться со страстями всю свою жизнь. Это действительно очень тяжелый, постоянный, повседневный труд, когда человеку приходится возвращаться вновь и вновь на одно и то же место. Но этот труд будет бессмысленным, если мы не попытаемся взрастить на месте этих страстей какие-то добродетели. Уклонись от зла,— сказано в Священном Писании, — и сотвори благо (Пс. 36, 27): это как бы вторая часть того же действия. И вот в молитве Ефрема Сирина говорится: «Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему.
Целомудрие — понятное всем слово, но в древности оно имело более широкое значение, чем то, которое имеет сейчас,— как целостность человеческого существа, целостность восприятия мира, цельность. Мы говорим «цельный человек», — это человек…
Вед.: …со стержнем.
Митрополит Лонгин: Совершенно верно. Сегодня значение слова «целомудрие» сузилось до одной только нравственной чистоты, а на самом деле его значение шире.
Смиренномудрие и терпение — это две добродетели, на приобретение которых не жалко потратить всю свою жизнь. И смиренномудрие, и терпение необходимы каждому человеку, живущему в мире. Мы сами знаем, как много зависит от того, сможет человек потерпеть или нет, готов ли он ждать того, что будет не сейчас, а послезавтра, готов ли он терпеть те испытания, которые встречаются на его пути, неудачи, проблемы, с которыми он сталкивается.
И вершина всех добродетелей, царица добродетелей — любовь. В Священном Писании сказано: По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою (Ин. 13, 35). Это из беседы Спасителя с апостолами, в Евангелии от Иоанна, перед Его Страстями. И к этой любви призван каждый христианин. Собственно говоря, любовь — увенчание христианского подвига. Мы трудимся для того, чтобы приобрести любовь — к Богу и к ближнему.
Ну, и заканчивается молитва призывом: «Ей, Господи, Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков. Аминь»
Видение своих грехов, по словам преподобного Петра Дамаскина,— это начало нашего спасения. Самое главное — понимать, видеть себя таким, каков ты на самом деле. Благодаря видению своих грехов (у преподобного Петра еще дополнение — бесчисленных, как морской песок) человек, который живет внимательной жизнью, узнает себе цену — настоящую, реальную. А цена у нас у всех очень невысока, потому что мы постоянно побеждаемся теми или иными страстями, какими-то негодными мыслями, пожеланиями, душевными недугами. И если мы это видим, то перестаем осуждать окружающих нас людей. Тогда мы начинаем понимать: собственно говоря, кто я такой? — Я всего лишь грешник, такой же, как другие. А другие? — Такие же люди, как и я сам. Ведь мы осуждаем, мы порой себе в этом не признаемся, но берем на себя функции судьи. Считаем, что у нас есть некий критерий, по которому мы имеем возможность оценивать человека, и что этот образец — мы сами.
Вед.: … некий эталон: «Мы почитаем всех нулями, а единицами себя».
Митрополит Лонгин: Совершенно верно. На самом деле человек должен видеть свои грехи и не осуждать никого.
Вед.: Осуждать — это как-то проще. А любить…
Митрополит Лонгин: Да, согласен. Но любить сложно было всегда, а сегодня, может быть, сложнее, чем раньше. Есть два «рецепта» — молиться о людях и делать дела любви даже в том случае, если самой любви пока еще нет. Делать дела любви — это значит помогать, поддерживать, то есть делать все то, что ты делал бы по отношению к человеку, если бы его любил. Вот пусто, холодно в сердце — так часто бывает, — а надо представить, что любишь человека. А если любишь, то смотришь и ждешь, чтобы предупредить каждое его желание. Вот так нужно себя настраивать по отношению к окружающим нас людям. Об этом говорят все святые отцы без исключения — о том, что дела любви сами будут способствовать тому, что в сердце будет появляться постепенно (сначала хотя бы немного, а потом все больше) настоящая любовь. Это действительно сложно, это отчасти сизифов труд: можно подняться почти на вершину и упасть вниз, скатиться еще ниже, чем был когда-то. Но вся наша жизнь — духовная, внутренняя жизнь — состоит из такого постоянного, повседневного труда над собой.